К вопросу о нехорошей рижской истории "Дождя" -- несколько цитат из статьи Кевина Платта "Гегемония без господства/диаспора без эмиграции: русская культура в Латвии" (2014). В ней Кевин анализирует кейс библиотеки Задорнова -- не менее интересный, чем кейс "Дождя": Несколько лет назад Ранаит Гуха описал положение подчиненного колони­ального населения в Индии (и последствия этого положения в постколониальном индийском обществе) в терминах за­зора между локальными культурными образованиями подчиненного населе­ния и политическими и культурными системами колониальной элиты. Так как легитимировавшие колониальное управление элитные культурные об­разования и их современные западные институты не распространялись на подчиненное индийское население, колониальное управление могло осу­ществляться только посредством нелигитимированного господства, «господ­ства без гегемонии». В современной Латвии русское население, в частности значительная часть «неграждан» во многих отношениях отстранено от официальных культурных и по­литических институтов современного общества — и латвийских, и российских. Тем не менее русско­язычные латвийцы подвержены экономическому и культурному влиянию со стороны РФ гораздо сильнее, чем обычные диаспоральные сообщества — со стороны своей исторической родины. Причина этому — как широкое распространение коммуникационных технологий, так и созна­тельная политика... В отличие от ситуации, которую опи­сывает Гуха, российские социальные и культурные институты осуществляют в отношении русского населения Латвии «гегемонию без господства». Мое переворачивание фор­мулы Гухи отражает ту степень унижения, которая для некоторых сообществ сопоставима с описанными им колониальными кон­фигурациями власти. ....Представление об особой «культурной» идентичности прибал­тийских русских не является неоспоримым в латвийской общественной жизни и публичном дискурсе. Оно не соответствует концепции ис­тории, имеющей хождение в этнически латышском анклаве Латвии. Боль­шинство здесь рассматривают советскую аннексию Латвии 1940 года как враждебный военный захват, аналогичный последовавшему затем вторжению нацистов, а всех русских считают «оккупантами». Согласно этой концепции истории и идентичности, русских сложно назвать «культурными». Источник латвийской цивилизации — вовсе не русская культурная щедрость, а наоборот — фундаментальная ев­ропейская идентичность, дающая латышам особое право на «западную при­надлежность» — ту самую, которая была прервана, недоступна или скрыта во времена нацистской и советской оккупации. Эта концепция получает еще большую аффективную силу в свете спорного положения в контексте «старой Европы», где страны «новой Европы» часто подвергаются ориентализирующему взгляду, который представляет их либо prima facie «не в пол­ной мере европейскими», либо «поврежденными» за годы социализма или советского доминирования. В латвийском публичном дискурсе относи­тельно истории, культуры и географии этот ориенталистский взгляд обра­щается в сторону местного русского населения (и самой РФ), которое считают причастным к эрозии или уничтожению культуры в Латвии, а не к ее созиданию. Патриотический, но в то же время обращенный в прошлое об­раз латышских русскоязычных сообществ отчетливо показывает радикальное изменение статуса русской культуры, произошедшее в последние двадцать лет в регионе. Русские здесь пережили двойную потерю: из привилегиро­ванного пространства культурного производства в конце советского периода их анклав все больше превращается в сообщество провинциальных обывате­лей, становясь объектом покровительства и снисходительности как с востока, так и с запада.