Лаборатория публичной социологии недавно опубликовала доклад «Далекая близкая война: как россияне воспринимают военные действия в Украине». На организованной нашим тг-каналом дискуссии одна из авторов исследования Светлана Ерпылева рассказала о том, какой метод использовала команда, когда проводила исследование, как искала респондентов и с каким сложностями столкнулась. Наша команда использовала метод социологического интервью. Это неформальная беседа на заданную тему, которая в среднем длится в течение 40-60 минут. Беседа ведется по гайду, в котором есть темы и вопросы для обсуждения. Но важно, что в такой беседе интервьюер следует за ходом мыслей информанта, задает уточняющие вопросы. Темы и вопросы нашего интервью были связаны не только с отношением информантов непосредственно к войне. Мы говорили про эмоции, про информацию, которую информанты потребляют, про общение с близкими на фоне войны, о том, как они видят последствия санкций, об их отношении к жертвам и о степени их политизированности.   У нас было три основных способа, с помощью которых мы искали информантов: социальные сети Лаборатории публичной политики, метод “снежного кома” (информанты рекомендовали своих знакомых), личные социальные сети и знакомства интервьюеров. Небольшая часть наших интервью была собрана в ходе личных повседневных взаимодействий наших интервьюеров. Например, с продавцами или барменами. Еще часть респондентов попала к нам с других наших исследований. С 27 февраля по 13 июня мы провели 213 интервью. В итоге мы разделили наших информантов на три условные группы: сторонники, сомневающиеся и противники.  Важно отметить, что позиции людей по отношению к войне представляют собой континуум. Есть два полюса: уверенные сторонники и уверенные противники войны. А между ними есть много людей с противоречивыми позициями, которые приближаются к одному или другому полю. Разделяя информантов на три группы, мы ориентировались на их самоопределение. В итоге у нас было 49 сторонников, 30 сомневающихся и 134 противника войны.  У нашей команды есть репутация противников войны. Людей со схожими взглядами нам было легче всего рекрутировать, так как они нам доверяли. Уверенных сторонников также было несложно рекрутировать. Они хотели поделиться своей позицией. С группой сомневающихся было сложнее, так как это люди, которые не хотят говорить о войне даже с близкими или знакомыми. С их точки зрения, на такие вопросы должны отвечать эксперты, а не такие простые люди, как они. Мне кажется, что опросы часто упускают группу сомневающихся, так как они отказываются отвечать на вопросы. Сомневающиеся нам отказывали со следующими формулировками: “Да, нет, не хочется мне. Хочется, чтобы скорее все закончилось. Объяснять я плохо умею”,  “Нет, спасибо, воздержусь от мнения! Господь Бог разберется!”. Одна из респоденток была в группе сторонников, но передумала участвовать в опросе. Она написала рекрутеру: “ О., что-то меня напугали мои [родственники]. Извинись перед С., я не буду участвовать в соц опросе про войну… что-то напряженно. Не давай мой номер телефона”. Мы регулярно сталкивались с таким отказами.  Наша выборка не репрезентативна. При этом она отражает общие тенденции, зафиксированные опросами: сторонники войны старше, чем противники; среди сторонников больше мужчин; у сторонников больше доход; уровень образования не является отличительным фактором. По нашей выборке нельзя сказать, как относится к войне “большинство” и “меньшинство” россиян, но можно качественно описать существующие в обществе типы отношения к войне. К сожалению, мы не смогли охватить все существующие в обществе типы отношения к войне. Например, в нашем отчете нет интервью с прихожанами РПЦ или с теми, кто служил в Украине, или с их близкими.     О том, к каким выводам пришла команда Лаборатория публичной социологии в результате исследования, смотрите в полной версии нашей дискуссии.