Мы ведь уже столько раз говорили: «Перестаньте сопротивляться!»   Разговор Григория Юдина с Кареном Шаиняном (тезисы, часть 3)   9)     В Германии 1930-х у национал-социалистов не было никакого численного преимущества. Оказалось достаточно, что они захватили госаппарат, и у них были развязаны руки. После этого уже было не важно, кто что думает. [Чтобы такое произошло у нас], нужно решение – сорвать кран, открыть дорогу свободному, неорганизованному насилию. Получится это или нет? Ведь многие слои бюрократии и элит всерьез этой войны не хотят. Они могут начать саботировать подобные решения, ведь им тоже непонятно, зачем вылезать из привычной жизни. Но пока решение «открыть шлюзы» не принято, и неизвестно еще, удастся ли его провести в жизнь.   10)     Владимир Путин поставил на кон страну и все ключевые элементы собственной системы: армию, спецслужбы, всю экономическую модель, – все это брошено в топку [войны]. Часто такие военные авантюры поддерживаются на начальном этапе, но потом поддержка снижается. Если Россия не сорвется [в тоталитаризм], то так будет и у нас. Мы находимся в очень волатильной ситуации. У меня очень плохие предчувствия и опасения, но ситуация неоднозначна, в ней очень много неопределенностей.     11)     Пока пассивности (не невинной) больше. И это моральная проблема: большое количество людей в принципе не представляют, что когда-то они должны будут понести за происходящее политическую ответственность. Люди могут говорить: это меня не касается, я за это не отвечаю. Но если случится Х, то я должен буду взять политическую ответственность, перестать что-то делать, сказать что-то вслух и т.д. Если у людей в принципе есть эти линии – значит, у них есть критическая инстанция, проверяющая, перейдены ли они. С этого места для человека перестает быть важным, есть ли у него работа и даже жизнь, – он понимает, что с этим он дальше жить не сможет, не сможет смотреть в глаза своей семье.   Моральная беда возникает, когда «красных линий» нет в принципе, нет берегов. Человек не может сказать себе, что должно случиться, чтобы он взял на себя политическую ответственность. Он считает, что от него в принципе ничего не зависит. Значит, нет пределов, в которых им можно пользоваться, его можно инструментализировать для любых действий. Человеку может все не нравиться, но он считает, что не может повлиять на происходящее, как на дождь.   12)     Тенденция дурная, но мы исходим из того, что худшее уже случилось. Я в этом не уверен. Случилось ужасное, у него будут катастрофические последствия для России на многие годы вперед. Но я не уверен, что случилось худшее. Читая речи представителей минобороны о необходимости устраивать фильтрационные лагеря на Украине, я думаю, что у нас еще будут поводы проверить «красные линии». Ведь есть нарратив денацификации – это наиболее опасная часть всей истории. В ходе денацификации нужно вывести из украинцев некую поселившуюся в них сущность, разложить украинца, отфильтровать в нем украинское от «нацистского».   А теперь представим, что этот «нацизм» (с точки зрения российского правительства) присущ не только властной верхушке Украины. Вдруг выяснилось, что они там все нацисты. Иначе зачем сопротивляться? Мы ведь уже столько раз говорили: «Перестаньте сопротивляться! Мы просто хотим нацистов убрать». А они сопротивляются. Может, они все нацисты? Тогда, как говорит представитель Минобороны, нужен тяжелый процесс фильтрации, фильтрационные лагеря. В них будет выясняться, где украинцы, а где нацисты, будет процесс перевоспитания: из нацистов надо делать настоящих украинцев. Это предельно опасная вещь, ее недооценивают. Но на старте в России оказалось 20-25% людей, в той или иной форме сказавших «нет» войне. Это немало. Общество разделено.     Окончание следует