Возвратный тоталитаризм Сегодня обсуждаем книгу Льва Гудкова (название выше, приходите - https://sakharovcenter.timepad.ru/event/1928681/). Трансляция и впоследствии запись будет тут: https://youtu.be/NGdf3Dhp1t8. Несколько цитат из предисловия к ней: Статьи в этой книге объединены поиском ответа на вопрос: «Почему в России не получилась демократия?». Или, другими словами, почему в России не получилось установить контроль общества над властными элитами?». Очевидный ответ: «Никто не хотел этого, не ставил такой задачи». Вытекающий отсюда вопрос: «Почему?» - единственно приемлемый вход в проблематику посткоммунистической России. На нем сходятся самые разные линии исторической логики эволюции страны: традиции насилия, отсутствие сознания собственного (человеческого) достоинства, а значит, потребности в свободе и ее защите, культура самодержавия и страх перед последствиями революционных преобразований, массовый аморализм (или мораль приспособленчества), инерция институциональной структуры тоталитарного общества-государства, импульсы контрмодернизации, природа массового терпения, ресентимент и значимость имперского милитаризма, негативная селекция состава правящей элиты […] Исходный смысл понятия «тоталитаризм» […связан] с беспрецедентной экспансией государства в сферы жизни общества, которые ранее не были предметом деятельности государства, регламентации, контроля, принуждения. Тоталитарные режимы упраздняли автономию и самостоятельность, независимость от власти социальных сфер общества - экономики (контроль над целями и интересами производства, распределением, трудовыми отношениями, финансовыми потоками), образования и воспитания молодого поколения, культуры, искусства и литературы, частной и повседневной жизни, религии, гражданского общества, науки, спорта, досуга и пр. Государство - все, ничего вне государства, государство - одна, единая, железная воля […] Террор и репрессии были производными от этой философии и практики тотальной, то есть претендующий на абсолютный диктат во всех областях общественной жизни, власти, а их масштабы и практики могли очень отличаться от страны к стране. Все, что противоречило императиву управления всем и вся, объявлялось «вражеским», «чуждым духу народа», «традициям», «интересам государства», подлежащим уничтожению или изоляции, вынесению за границы «единства» (нации, народа, государства). Любые идеи, гражданские образования, формы солидарности, социальные интересы, не совпадающие с «интересами государства», трактуются как внесённые извне, иностранные, результат заговора врагов, агентов, подрывных сил, или отсталых, неразвитых, несознательных, извращённых взглядов и убеждений. […] Ответы на центральный для нас вопрос о демократии лежат в нескольких плоскостях […]: 1) основной социальной группой, инициировавшей реформу коммунистической системы, и прежде всего ее главного института - планово-распределительной экономики, составлявшей материальную базу правящей элиты, было среднее звено бюрократии; других социальных категорий, способных выдвинуть и проводить социальные изменения, не существовало; […] поэтому «победа демократов» означала неготовность и нежелание руководителей «партии реформ» к политике институционального ограничения, созданию действенных институтов сдержек и противовесов собственному произволу. […] 2) эти особенности реформаторского движения были причиной слабости поддерживающих его сил, что стало условием регенерации репрессивных и консервативных институтов, оставшихся после краха советской тоталитарной системы […] 3) доминантой политической культуры постсоветского общества была и остаётся ориентация на пассивное приспособление к произволу властей, стратегия понижающей адаптации […] Длительность существования и безальтернативная тотальность советского государства порождали чувство привыкания и восприятие этого образа жизни как нормы […] Коллективная идентичность могла утверждаться как легитимная только сознанием принадлежности к государству, отказом от совести и личной ответственности.