Есть одна странная, жуткая, загадочная особенность новой русской истории: в те годы, когда особенно живо и деятельно шло строительство государства, когда бодро и усиленно готовилась Россия к какому-то исполинскому оказательству своих народных сил и исторических народно-государственных возможностей, когда, казалось, Русь «мужала» для долгих столетий исторического труда, — в те самые годы, в самом русском народе, в какой-то глубине глубин его истории, образовалось некое апокалипсическое ядро, откуда, на всю ширь русского исторического простора, доносилось то явно, то глухо, но всегда сильно и грозно, вещанье: «Ничему не быть. Быть худу. Идем к концу. Идет конец», — и этим глухие зловещания заглушали своим апокалипсическим воплем бодрый стук топора, которым Петр, как плотник, вытесывал новое здание России. Живые апокалипсические воззрения, чувствования и подходы к сущему и действительности всегда жили в русском народе, Апокалипсис всегда был его любимой книгой, апокалипсические сюжеты всегда были излюблены в древней иконописи и летописании, но никогда все это не доходило до такой силы, чтобы образовать целое апокалипсическое ядро в народе. Начало этому было раньше Петра, с середины XVII в.; внешне это связано было, по видимому, исключительно с расколом; это было связано с какою-то подлинною глубиною русского народного самочувствования и самосознания, потому что, начавшись с раскола и раскольников, это кончилось не ими, а ушло в Церковь, в философию, в литературу, в поэзию.
