Три дня назад у нас с мужем была дискуссия. Я топила за то, чтобы трупы рашистов (в отличие от живых рашистов) не называть биомусором из-за уважения к смерти что ли. Муж, скажем мягко, считал по-другому, аргументируя это тем, что применение более приличных названий или фигуры умолчания – это первый шаг к очеловечиванию, а, следовательно, прощению преступлений. Так вот сегодня вынуждена признать, что муж прав. Смерть никак не искупает вину того, кто стал трупом, потому что сам хотел убить простых людей в чужой стране. Биомусор он и есть биомусор. И те, кто отправили рашиста в Украину, биомусор, и семьи рашистов до седьмого колена в будущее – еще какой биомусор. Не знаю, но сегодняшний Днепр лично для меня стал такой точкой невозврата. Хотя до этого была и Бородянка, и Буча, и Мариуполь, и Одесса на Пасху, и ТЦ в Кременчуге, и смерть пятилетней дочки коллеги в Виннице, и прилет на ставшую почти родной Жилянскую в Киеве, где тоже погибли люди. Просто для меня стало очевидным, что любые проявления человечности, милосердия и доброты со стороны украинцев, даже к поверженному врагу, рашизоиды воспринимают как слабость, как знак готовности простить и слиться с ними в одну большую клоаку то ли нового «бывшего СССР» то или еще чего похлеще. Поэтому, в принципе, не должно быть таких вопиющих случаев, когда пленных рашистов кормят кутьей и водят на праздничные рождественские службы (уж не знаю, с какими там целями), как на прошлой неделе на Западной Украине. К украинским пленным все равно относятся из рук вон плохо. Ракеты все равно регулярно прилетают в мирные города и убивают их жителей. А смотреть на откормленные в плену ряхи рашистов, которые вещают о якобы пытках, ну, правда, больше нет моральных сил. Просвещение действует только на милосердных и разумных. И, пожалуй, украинцы как нация заходят порой слишком далеко в своей человечности. Война – это черное и белое. За каждый полутон в голове любого из своих жителей Украина платит слишком дорого. Сегодня у нашей коллеги, чья малая родина – стертая с лица земли Волноваха, родился сын. Я, правда, хочу, чтобы когда ему исполнится столько, сколько моему сыну сегодня, он вообще не имел никакого представления о том, что такая страна как Россия вообще существовала когда-либо.