А давайте поговорим про оригинальную историю о "распятом мальчике", раз уж взялись за общественные настроения в ПМВ. Итак, летом 1914 немецкие войска вторглись в Бельгию. Небольшая бельгийская армия сопротивлялась как могла, но быстро была разбита. Бельгия стала первой жертвой, первой страной, оккупированной почти полностью – и в таковом качестве она была поднята на штандарты союзнической пропаганды. Трагедия маленького государства, растоптанного сапогом немецкого милитаризма, легитимизировала позицию самих союзников. Они сражались на правой стороне, против агрессора, против нарушителя международных норм. Особенно усердствовал британский Веллингтон-хаус (так называли бюро военной пропаганды в БИ): в 1914 не все британцы были уверены, что стоит лезть в континентальную заварушку, а значит, эмоции надо было подогреть. Скоро в Веллингтон-хаусе осознали, что эмоции лучше подогреваются не рассуждениями о международном праве, а немецкими жестокостями против мирного населения. И чем более жуткие, кровавые и вопиющие преступления описываются, тем лучше. Так публичное поле – в Британии, во Франции, в России, в США – заполонили истории о расстрелах и грабежах. За ними валом пошли совсем немыслимые зверства: вот немцы распяли канадского солдата, вот немцы отрубают руки семилетним детям, вот немцы масссово насилуют женщин. (Распятый солдат зашел особенно хорошо: даже фильм сняли) "Бельгийские ужасы" работали сразу в двух направлениях: 1)они действительно усиливали мотивацию воевать; 2) пропагандистская кампания успешно дегуманизировала немцев: какие же они цивилизованные европейцы, если такое творят. (Или даже "какие же они люди", плакаты в посте выше 🔝) Казалось бы, и что тут не так? А вот что: "бельгийские ужасы" были в массе своей выдуманы. Да, и история про распятого солдата, и про детей, и про массовые изнасилования, видимо, тоже. И после окончания войны об этом заговорили. Первым громким критиком стал экономист Джон Мейнард Кейнс. В 1919 он издал книгу, в которой осудил Версальский мир – тот мир, который победители навязали побежденной Германии. Помимо прочего, Кейнс писал о том, что моральный аргумент ("после бельгийский ужасов немцы должны быть наказаны!!") не валиден, потому что преступления-то не доказаны. (Кейнс был единственным адекватным человеком на всей Версальской конференции, да.) Книга Кейнса широко разошлась: после войны патриотический морок спал, люди тянулись к критическим голосам. Вторым громким высказыванием стала автобиография Роберта Грейвза "Goodbye to All That". Грейвз отправился на войну как раз-таки искренне поверив в "бельгийские ужасы". Но в Бельгии он никакого подтверждения им не нашел, хотя и увидел много насилия со стороны немцев в адрес мирного населения. Точно так же он увидел, что и союзники не лучше, например, убивают военнопленных; то есть, некому тут занимать позицию морального превосходства, хороши все. (NB: конечно, преступления немцы совершали, но не на уровне распятых солдат) Обилие расследований и хор критических голосов привели, в конце концов, к тому, что "бельгийские ужасы" были заклеймлены как пропагандистская байка. А потом началась Вторая мировая, и слухи о жутких преступлениях немцев появились вновь. И в этот раз им никто не поверил. Потому что, ну, прецедент-то уже был, а обжегшись на молоке дуют и на воду. Телфорд Тейлор, один из прокуроров на Нюренбергском трибунале, вспоминал, как всю войну не мог поверить в лагеря смерти и преступления Айнзатцгрупп, потому что знал, какой уткой это оказалось в ПМВ. Когда готовил трибунал, поверить уже пришлось. История про "бельгийские ужасы" хороша сразу в двух смыслах. С одной стороны, она о том, как работает пропаганда: как патриотическому подъему начала войны хорошо заходили дикие, дегуманизирующие байки – и как они же перестали вызывать отклик, когда война сама начала вызывать отторжение. А с другой стороны, это наша любимая история о проблематичности исторических параллелей. Иногда опыт прошлого не релевантен вообще, хотя и немцы вроде те же, и всего 20 лет между войнами прошло.