Vortex (2021) Драма моднейшего Гаспара Ноэ, премьера была в Каннах в прошлом году. Главные герои – пожилая семейная пара: жена страдает прогрессирующей потерей памяти, мужу тоже как-то нехорошо, да и сын чем-то явно болен. Нарратив фильма крайне разрежен. Он идёт почти два с половиной часа, из которых раскрытию информации о персонажах уделено очень мало хронометража. Фильм про другое, он совсем не похож, например, на недавнего «Отца» с Хопкинсом. Первая характеристика, что приходит в голову – экспрессионистский фильм о небытии. Причем это не поражающее своим величием бескрайние экзистенциальные горизонты небытия из «Сатанинского танго», подводящие итог всему сущему, целому миру. Это мелкое, бесславное и бессмысленное небытие в эпоху тотальной индивидуации. Будто бы нет никакого мира вокруг. Будто бы нет и жизни, лишь бесконечное, герметичное умирание, и человек заперт в этом коконе свершившегося уже факта смерти в будущем. И вместо того, чтоб дать волю и ярость жить, будущая смерть из экзистенциала превращает нахождение в мире в какое-то жуткое небытие к смерти, бесполезное и муторное. Помимо того, что сама тема фильма душащая и придавливающая, ещё и его язык сам по себе тяжелый для восприятия. Перед просмотром надо согласиться с правилами игры – заряд эмоций, которые картина транслирует, сосредоточен в последних минут 15 фильма, а первый час не происходит вообще ничего. Ноэ здесь до самого конца нарочно избегает любых сильных эмоций, давая лишь пару вспышек, моментально растворяющихся в тусклости равномерного полумрака. Даже и без привычной для Гаспара киноатракционности, которой тут нет, совершенно очевидно, что он – режиссер-интеллектуал, который прекрасно понимает, как кино устроено и как его снимать. Чтоб произвести впечатление изысканного синема‌, ему не надо слепить глаза стробоскопом. Это очень тонко и элегантно сделанное кино, из которого веет интеллигентной виртуозностью. Даже то, как режиссер умело и сдержанно работает с побуждающим к крикливому жонглированию сплитскрином, показательно. И Ноэ, очевидно, сознательно сделал первые два часа фильма сложными для восприятия, лишь изредка разбавляя ходьбу и бессмысленные диалоги размышлениями о кино. Это было нужно, чтоб финал сработал бомбой ужаса, напоминающей концовку какого-нибудь очень крутого постхоррора. Не даром тут, кстати, в главной роли снялся Дарио Ардженто. Финальная монтажная последовательность оглушительно рвет все те струнки, вроде «жизни в вещах», которые фильм долго и нудно натягивал, оправдывая всё то, что (не)происходило в начале фильма. Шикарен и последний кадр, с камерой, вырывающийся только ради того, чтоб прикрыть мир крышкой гроба. Но надо понимать, что фильм сработает только если внимательно смотреть его от начала до конца, ибо фильм, в отсутствие какого-либо действа, методично строит нужное ощущение через клаустрофобную операторскую работу, погружение происходящего в две узенькие академические 4:3 клетки кадра, ненавязчивый символизм и другие малозаметные приемы. Имеют значение даже начальные титры. Потому смотреть картину, нетерпеливо ожидая, когда же уже наконец-то рванет, не очень полезно. А вот серьезен ли Гаспар Ноэ, показывая нам всё это, или это очередная постмодернистская игра в серьезность, а режиссёр стоит где-то позади камеры и ухахатывается, можно лишь гадать. В любом случае, фильм даёт необычный зрительский опыт, но начинать смотреть его надо с определенной долей доверия к режиссеру.